Возможно, за исключением Санчеса.

Ну, конечно, никаких обид, никаких разбирательств у Хэмптона по одному только подозрению в избиении и воровстве, в чем обвиняют мальчика, который и мухи не обидит, мальчика, тихого, как… тихого, как…

— Кто? — повторил Рурк. Пот градом катился у него по лицу и скатывался на воротничок рубашки. — Так кто, Санчес? Кто ограбил тебя?

Теперь слезы свободно катились по лицу мальчика. Его губа дрожала, и он не мог унять слез, хотя тер кулаками глаза и мотал головой, не отводя взгляда от медного кастета на столе Карл-тона. Понимая, о чем тот его предупреждает кастетом, прекрасно зная, что он им наверняка воспользуется, когда будет бить его по лицу, он продолжал мотать головой и лить слезы, и все его тело начало дрожать, словно что-то в его глубине с трудом старалось выбраться на поверхность. Его худое тело ужасно сотрясалось, и Дейв смотрел на него, снова ощущая острую жалость и стремление помочь и одновременно нежелание вмешиваться.

И тогда вдруг, словно он больше не мог сдерживать то, что было у него внутри, Санчес вскочил на ноги. Его карие глаза сверкали, несмотря на то, что из них текли слезы. Какое-то мгновение он боролся с последним приступом дрожи, а потом то, что было внутри его, поднялось к горлу, его губы раскрылись.

— Нет! — закричал он. — Я не боюсь! Я не боюсь твоего медного кастета!

Дейв увидел, что Карлтон надел ручку от мусорного бака себе на пальцы и сжал кулак. Санчес бросил еще один взгляд на самодельный кастет, а потом, запрокинув голову, заорал:

— Карлтон! — словно освобождал свое тело от чего-то мерзкого и скользкого. — Карлтон избил меня, Карлтон отнял у меня деньги! Это Карлтон!